Нас не обделила судьба горячими сердцами и, конечно, куда без них, метаниями и сомнениями. Протестуем против мещанства и пошлости, и готовы скорее жить впроголодь, чем работать менеджерами и милиционерами, став частью государственной машины. 

Система пугает нас больше всего. С тупостью и жестокостью этого явления пыталась бороться и интеллигенция двадцатого века. Это, наверно, какой-то почти первобытный инстинкт самосохранения на уровне интеллектуальной независимости. Они тоже, как и мы, хотели сохранить ценность личности в основе человеческого общества. И проиграли.

Власть денежных единиц и корпоративная этика сегодня встала на место идолопоклонничества периода торжества советской власти. Значит ли это, что то, что предстоит нам, протестующим, будет похоже на страдания наших предшественников? И, кстати, почему вообще в этой стране мыслящее меньшинство постоянно обязано страдать?

Мы же другие. Нет в нас потомственного аристократизма или унаследованных материальных ценностей. Если даже у кого-то из нас и были предки дворяне, то у их семей уже давно отобрали все, чем они обладали, унизив и растоптав все, чем они дорожили. А наши родители - инженеры или преподаватели, отдали свою молодость, работая на благо советского строя, просто для того, чтобы выжить и вырастить нас. И нам сегодняшним, по сути, совершенно нечего терять и не за что держаться. Откуда тогда в нас этот протест? И почему, если он есть, до сих пор ничего не происходит? Мы не готовы ничего предпринимать. 

Может, это только у меня внутри тлеют несбывшиеся мечты моих родителей и болит сердце за те бесконечные унижения? 1985 не принес ничего. Нас перевели из одной тюрьмы в другую, и мы также свято верим словам надзирателей, убеждающих нас в том, что мы счастливы.

И мы уже потеряли главную ценность, опять забыли о том, ради чего столо жить. Ведь не существует ничего более ценного, чем свобода, - для каждого человека, еще способного думать.

В жизни полно мгновений. И каждое неповторимо. 

Село Молочное в Крыму. Простодушная хозяйка огромного дома на украинский манер с какой-то непостижимой логикой рассказывает о своих “курортниках”: “Приезжали тут муж и жена, холодно было - сидели в куртках. Все время смеялись. А потом развелись.” А однажды она выдала: “А я следующим летом в поход пойду. Вот придет старость, а меня нет, - я в походе”.

И, конечно, та самая непроглядная ночь в моей жизни с невообразимо яркими звездами.

И дело даже не в месте, времени или событиях. Мы запоминаем какое-то из проявлений своего “я” в определенную секунду отведенного нам отрезка вечности.

Удивительные душные сумерки под Евпаторией, советская люстра крошечной квартирки на улице Репина, безудержные пляски под аккордеон на раскалённой площади Киева или разговоры на лоджии с видом на проспект Просвещения, заставленной грязными от уличной копоти стеклянными банками. Вечность концентрируется в мгновении. Как было, выглядело, пахло, звучало, - помним, а что было, - уже не так важно. И география наших воспоминаний приблизительна.

Площадь Мужества. Один из тех хрущевских райончиков, похожий на советские джунгли, где отсутствует чувство стремительности современной городской жизни. Большая кровать, маленькое окно. Видно высокое здание напротив. И с 15-го этажа какой-то безумный романтик вдруг выпускает вниз сотни воздушных шариков. Ветер подхватывает и быстро разносит цветные пятна по серому асфальтовому двору, превращая в мусор...

Моменты, которые мы запоминаем, собираются в мозаику, постепенно теряя свой хронологический смысл но сохраняя какое-то очень ценное чувство жизни как таковой. 

А в таком случае, чем хуже я, здесь и сейчас, кутающаяся в растянутый свитер и слушающая машины, ветер и слякоть за окном?..

http://artopsy.blogspot.com/2008/04/blog-post.html

читать всем обязательно